subbotnik.4c239fa2a1d24afa82e5209f5077d106.jpg
Главная Марк Солонин
Марк Солонин. Бочка и обручи или Когда началась Великая Отечественная война? (Части 1,2) - На мирно спящих аэродромах... PDF Печать
Автор: Administrator   
12.06.2010 10:13
Индекс материала
Марк Солонин. Бочка и обручи или Когда началась Великая Отечественная война? (Части 1,2)
ПРЕДИСЛОВИЕ
С чего начнем
Часть 1. ЗАТЕРЯННАЯ ВОЙНА
Сотрясая землю грохотом танковых колонн...
И пошел, командою взметен...
На рассвете 25 июня 1941 года...
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин...
Разгром
Первый маршал
Часть 2. ТРЯСИНА
Обреченные на успех
Анатомия катастрофы
Политдонесение политотдела
Доклад С. В. Борзилова
Огонь с неба
На мирно спящих аэродромах...
Дама с фикусом
Все страницы


2.7. На мирно спящих аэродромах...

Война в воздухе - это совсем особая война. Мало людей, много очень дорогой техники, огромный пространственный размах операций, огромная роль качественных параметров, которые в некоторых аспектах нельзя заменить никаким количеством...
Строго говоря, о противоборстве люфтваффе с ВВС Красной Армии надо или писать отдельную книгу, или не трогать этот - предельно мифологизированный - вопрос вовсе. Тем не менее, завершая наш рассказ о несостоявшемся контрударе войск Западного фронта на гродненском направлении, обозначим пунктиром лишь несколько наиболее загадочных „авиационных" тем. Это вполне уместно сделать именно в связи с событиями начала войны в Белоруссии, так как именно в полосе Западного фронта разгром советской авиации произошел необычайно быстро и имел самые трагические последствия.
Стандартное клише, вбитое многократным повторением в наши мозги, состоит из набора нескольких „объективных причин", в силу которых ВВС Красной Армии были разгромлены в первые же дни войны: внезапное нападение на „мирно спящие аэродромы", плохие самолеты, отсутствие радиосвязи, необученные летчики, нехватка аэродромов и пр.
Начнем с самого простого вопроса. Было ли в действительности то событие, причины которого мы обсуждаем уже полсотни лет?
„...Из 250 тысяч самолето-вылетов, выполненных советской авиацией за первые три месяца войны, по танковым и моторизованным колоннам противника было произведено..."
Так мимоходом, в придаточном предложении, авторы монографии „1941 год - уроки и выводы" назвали оглушительную цифру - 250 000 боевых вылетов! [3, с. 151].
Двести пятьдесят тысяч самолето-вылетов за три месяца.
Это - „уничтоженная" авиация???
Все познается в сравнении. Рекордным месяцем для люфтваффе был июнь 1942 г., когда было выполнено (по данным советских постов ВНОС) 83 949 вылетов боевых самолетов всех типов. Еще раз подчеркнем - это рекордный, пиковый уровень боевой активности. Уже в октябре того же 1942 г. летчики люфтваффе выполнили только 35 166 вылетов [60]. Другими словами, „разгромленная и уничтоженная на земле" советская авиация летала летом 1941 г. с интенсивностью, которую немцы смогли достигнуть только в одном месяце за всю войну.
Почему же в огромном количестве боевых донесений и послевоенных мемуаров на все лады повторяется одни и те же фразы: „На протяжении всех боевых действий нет нашей авиации..., нашей авиации не видно..., за все время боев мы не видели ни одного нашего самолета..."?
Еще раз обратим внимание читателя на то, что мы даже не беремся обсуждать вопрос о том, почему эти 250 000 самолето-вылетов не произвели на немцев должного „впечатления", почему ни один немецкий генерал в своих мемуарах даже не вспоминает о действиях нашей авиации в первые месяцы войны. У низкой эффективности ВВС Красной Армии могла быть тысяча и одна причина. Но почему же нашу авиацию, совершившую огромное число боевых вылетов, просто НЕ ЗАМЕЧАЛИ ?
Когда такое пишут пехотные и танковые командиры Красной Армии, то их еще можно заподозрить в вольном или невольном „сгущении красок", в желании найти дополнительные причины, объясняющие разгром вверенных им частей. Но как же понять немецких летчиков и авиационных командиров, которые пишут буквально то же самое? Им-то какой резон преуменьшать степень сопротивления противника, которого они разгромили?
Генерал люфтваффе В. Швабедиссен (командующий корпусом зенитной артиллерии в начале войны) написал по отчетам командования и воспоминаниям офицеров люфтваффе книгу [19], посвященную анализу действий советской авиации в 1941-1945 гг. С выводами „битого гитлеровского генерала" можно соглашаться или не соглашаться, но что делать с такими свидетельствами непосредственных участников событий:
„...в 60-ти вылетах до 9 сентября 1941 г. наше подразделение встречалось с советскими истребителями всего 10 раз" (майор Коссарт, командир бомбардировочной эскадрильи).
„...из 20 самолетов, потерянных моей группой в 1941 г., только три или четыре аварии не имели объяснения, и это единственные потери, которые можно отнести на действия советских истребителей..., я сам несколько раз сам чуть ли не сталкивался с русскими истребителями, пролетая через их строй, а они даже не открывали огня" (подполковник Х. Райзен, командир бомбардировочной авиагруппы II/KG30).
„...до осени 1941 г. мы или не сталкивались с советскими истребителями, или те просто не атаковали нас" (майор Й. Йодике, командир бомбардировочной эскадрильи).
„...с 22 июня по 10 августа 1941 г. я совершил около 100 вылетов и только 5 раз встречался с советскими истребителями, но ни в одном из этих случаев серьезного боя не произошло" (капитан Пабст, командир эскадрильи пикировщиков).
„...до конца 1941 г. я 21 раз вылетал на стратегическую разведку в глубокий тыл русских и только один раз встретил советские истребители" (майор Шлаге).
Здесь необходимо дать небольшое пояснение, дабы читатель мог по достоинству оценить эти фразы: „я совершил около 100 вылетов", „я 21 раз вылетал на разведку в глубокий тыл русских..."
19 августа 1941 г. за подписью Сталина вышел Приказ Наркома обороны No 0299, которым устанавливался порядок награждения и материального поощрения летного состава ВВС. Так вот, в ближнебомбардировочной и штурмовой авиации звание Героя Советского Союза (и премия в 3000 рублей) присваивалось за выполнение 30 боевых заданий, в разведывательной авиации - за 40 вылетов [90].
На странице 54 своей книги В. Швабедиссен делает такое (возможно, пристрастное) обобщение: „В оценках большинства армейских командиров, за весьма редким исключением, сквозит удивление по поводу слабости и неэффективности действий советской авиации, а также скудных результатов, которые они приносили в 1941 году".
Да уж... А в отчетах - 250 000 боевых вылетов. Не от хорошей, видно, жизни 9 сентября 1942 г. Сталин подписал Приказ No 0685 „Об установлении понятия боевого вылета для истребительной авиации" [90]. Цитировать данные в этом приказе оценки действий „сталинских соколов" у автора рука не поворачивается. Отметим только то, что в соответствии с п. 5 приказ был объявлен „всем истребителям под расписку", но никто из доживших до Победы летчиков в своих мемуарах не стал вспоминать Приказ No 0685...

Теперь вернемся к событиям самого первого дня войны. Каждый школьник должен знать наизусть вот это заклинание: „на рассвете 22 июня... внезапным ударом... 66 аэродромов, потеряно 1200 самолетов, из них 800 - прямо на земле..."
Да, во всех без исключения текстах, посвященных началу войны, от газетной статьи до толстых монографий, приводятся именно эти цифры. В немногих, особенно толстых, книжках приводится и небольшая расшифровка: „в том числе, в 11-й САД - 127, в 9-й САД - 347, в 10-й САД - 180 самолетов". Другими словами, больше ПОЛОВИНЫ всех потерь первого дня войны пришлось на долю трех авиадивизий ВВС Западного фронта, потерявших в тот день 654 самолета.
Еще более весомым оказывается „вклад" этих трех дивизий в пресловутое „уничтожение советской авиации на земле". Общепринятой цифрой (ниже мы обсудим ее достоверность) потерь авиации Западного фронта от удара по аэродромам является 528 самолетов, что уже составляет ровно ДВЕ ТРЕТИ от всех „аэродромных" потерь советской авиации на всех фронтах. Никто из многочисленных авторов, посвятивших свои книги событиям 22 июня 1941 г., никогда не приводил „разбивку" этой цифры (528 самолетов) по всем шести дивизиям ВВС Западного фронта.
Но так как известно, что аэродромы 12 БАД (район Витебска) и 43 ИАД (район Орши) вообще не подвергались ударам немецкой авиации в первый день войны [56], а из мемуаров Полынина известно, что его дивизия (13 БАД, Бобруйск) потеряла 22 июня на земле 2 (два) бомбардировщика, то мы можем с очень большой долей достоверности предположить, что именно на аэродромах 11, 9,10 САД и было потеряно более 500 боевых машин. Другими словами, две трети всех потерь самолетов „на мирно спящих аэродромах" пришлось на три дивизии из двадцати пяти.
Три из двадцати пяти.
Уточняю. Всего, как совершенно обоснованно утверждают авторы монографии „1941 год - уроки и выводы", „группировка советских ВВС у западной границы СССР включала 48 авиационных дивизий". Но - исключая из этого перечня авиадивизии ВВС Ленинградского округа, исключая большое число новых формирующихся дивизий, исключая дивизии ДБА (которые в силу своего географического местоположения никак не могли попасть под первый удар), мы и приходим к самой минимальной цифре - 25.
Разумеется, ровными и одинаковыми бывают только телеграфные столбы, но не могла же одна общая для всей Красной Армии причина - „внезапное нападение" - привести к таким разным результатам! Если вся эта беда случилась от того, что „глупый и упрямый Сталин, опасаясь дать Гитлеру повод для нападения, запретил привести войска в боевую готовность", то почему же последствия этой злой (или глупой) сталинской воли распределились столь неравномерно?
Как так получилось, что одна авиадивизия Западного фронта (9-я САД) потеряла в 4 раза больше самолетов, чем восемь (!) дивизий Северо-Западного и Южного фронтов вместе взятых?
Более того, эти самые 11, 9 и 10 авиадивизии, развернутые в районе Гродно, Белостока, Бреста, хотя и считались „смешанными", фактически были крупными соединениями истребительной авиации. В их составе было 10 истребительных авиаполков, 450 летчиков-истребителей, на вооружении которых (по состоянию на 1 июня 1941 г.) было 616 самолетов-истребителей, из которых 520 числилось в боеготовом состоянии [23]. К слову говоря, это в полтора раза больше числа исправных истребителей во всей противостоящей группировке люфтваффе (2-й Воздушный флот).
Такой „переизбыток" самолетов был связан с тем, что на вооружении четырех истребительных полков 9 САД (206 летчиков) наряду с 237 новейшими МиГами оставалось еще и 130 истребителей „старых типов" (И-16, И-153). Вообще-то, было в округе еще и 20 новейших Як-1, но их освоение в 10 САД еще только начиналось, и поэтому мы их в общую численность не включили.
Бомбить аэродромы, на которых базируются ТАК вооруженные истребительные полки, столь же безопасно, как и тыкать палкой в осиное гнездо. Хорошо еще, если после этого удастся убежать...
Далее. Необходимы некоторые пояснения и к сакраментальной цифре „66 аэродромов".
66 аэродромов - это вовсе не „все аэродромы западных округов". Аэродромов было несколько больше. Точное их число назвать невозможно. Цифры, характеризующие развитие аэродромной сети западных округов, редко совпадают даже в одной книге одного автора. Возможно, это связано с тем, что в эпоху самолетов со взлетным весом в 2 тонны и посадочной скоростью в 120 км/час само понятие „аэродром" несколько размывалось, ибо летом в качестве оперативного аэродрома с успехом могло использоваться ровное поле после минимальной подготовки.
Осенью 1940 г. было принято решение довести численность аэродромов в ВВС Красной Армии до трех на один авиаполк (1 основной и 2 оперативных) [1]. Это решение, как и тысячи ему подобных решений партии и правительства по подготовке страны к Большой Войне, успешно выполнялось. Авторы вышеупомянутой монографии [3] сообщают, что „всего на 116 авиаполков ВВС приграничных военных округов имелось 477 аэродромов (95 постоянных и 382 оперативных).
К этим потрясающим признаниям приложена таблица No 5. Крохотными буковками в ней дано пояснение, что эти цифры - 95 постоянных и 382 оперативных - относятся к 1 января 1941 г. А в январе на западе СССР дуют ветры буйные, заметают след человеческий. С наступлением весны начинается период активных строительных работ. В той же таблице No 5 указано, что в разной степени готовности находилось еще 278 строящихся аэродромов.
В частности, понесшие наибольшие потери от „внезапного удара по 26 аэродромам" ВВС Западного ОВО имели (если верить таблице No 5) 29 основных, 141 оперативный и 55 строящихся аэродромов. И это также данные на 1 января 41 г. Шесть месяцев спустя какая-то часть „строящихся" перешла в разряд боеготовых.
В частности, понесшая самые большие потери в первый день войны 9-ая САД имела 21 оперативный и 4 основных аэродрома для базирования пяти своих полков [2, 41]. Да и слухи о том, что эти аэродромы находились на расстоянии пушечного выстрела от границы, явно преувеличены. В приграничной полосе были развернуты (и подверглись нападению) полевые оперативные аэродромы. Основные же находились рядом с городами Белосток и Заблудув (80 км от границы), Россь (170 км от границы), Бельск (40 км от границы).
Наверное, элементарные требования научной добросовестности и минимального человеческого приличия требовали, чтобы события того рокового дня были описаны примерно в таких словах:
„...на рассвете 22 июня 1941 г. 637 бомбардировщиков и 231 истребитель люфтваффе нанесли удар по 31 аэродрому советских ВВС. К концу дня число аэродромов, подвергшихся нападению, выросло до 66, что составляет 14% от общего числа аэродромов ВВС западных округов.
В абсолютном большинстве случаев (в 22 авиадивизиях из 25) противник получил достойный отпор, а потери советской авиации были минимальными. И только три авиадивизии Западного фронта (11, 9 и 10 САДы) понесли огромные потери - 654 самолета, что составило 80% от первоначального числа самолетов в этих дивизиях. Причины таких беспримерных в истории Второй мировой войны потерь до сих пор не выяснены..."
А потери и на самом деле были совершенно беспримерными. В Части 1 мы говорили про удар, который 25 июня 1941 г. советская авиация нанесла по Финляндии, в том числе и по финским аэродромам. Кожевников приводит в своей монографии такие цифры и факты:
„...первый массированный удар был нанесен по 19 аэродромам. Враг, не ожидая такого удара, был фактически застигнут врасплох и не сумел организовать противодействие... В последующие пять суток по этим же и вновь выявленным воздушной разведкой аэродромам было нанесено еще несколько эффективных ударов. Советские летчики, атаковав в общей сложности 39 аэродромов, произвели около 1000 самолето-вылетов..." [27].
Согласитесь, это описание практически дословно совпадает со стандартным описанием первого удара люфтваффе по советским аэродромам. Количественные параметры вполне сопоставимы с действиями немецкого 2-го Воздушного флота в небе над Западной Белоруссией. Разница - причем разница гигантская - только в одном. В результатах.
В первый день операции советские летчики уничтожили на аэродромах 30 (тридцать) финских самолетов, еще 11 было сбито в воздухе. Прочувствуйте разницу. Но, может быть, у финнов всего-то и было сорок самолетов? Нет, самолетов на финских аэродромах было больше.
За шесть дней операции, как пишет маршал Новиков, „враг потерял в воздушных боях и на земле 130 самолетов" [39].
Одним из самых укоренившихся (и тщательно оберегаемых) заблуждений является представление о том, что 22 июня 1941 г. только аэродромы советских ВВС стали объектом нападения. Ничего подобного. Многие советские авиаполки успели-таки приступить к выполнению своих „сугубо оборонительных" предвоенных планов.
„...Телефонистка соединила нас с Виндавой:
- Могилевский? Как дела? Нормально? Возьми пакет, что лежит у тебя в сейфе, вскрой его и действуй, как там написано (подчеркнуто авт.).
Командир полка (40-й БАП, 52 исправных СБ, 48 экипажей.- Прим. авт.) подтвердил, что приказание понял и приступает к его выполнению...
В десять часов две минуты 22 июня 1941 г. наши краснозвездные бомбовозы взяли курс на запад...
...Порадовал майор Могилевский.
- Налет на Кенигсберг, Тоураген и Мемель закончился успешно,- сообщил он но телефону.- Был мощный зенитный огонь, но бомбы сброшены точно на объекты. Потерь не имеем.
Это был первый удар наших бомбардировщиков по военным объектам в тылу противника..."
Книга воспоминаний комиссара 6-й авиадивизии А. Г. Рытова [54], в которой было приведено это замечательное свидетельство, была издана Воениздатом в 1968 г. Молодой офицер Володя Резун тогда еще даже не догадывался, что ему предстоит стать Виктором Суворовым, автором „Ледокола"...
Комиссар Рытов по праву гордится успехом своих боевых товарищей, но по факту он не прав. Бомбовый удар 40-го БАП не был самым первым налетом на сопредельную территорию.
„22 июня 1941 г. в 4 ч. 50 мин. 25 самолетов СБ из состава 9 БАП ВВС С.-З. ф. вылетели на бомбежку немецкого аэродрома под Тильзитом..." [ВИЖ.- 1988.- No 8].
Как и положено добросовестному историку, А. Г. Федоров приводит после этой информации и ссылку на архив (ЦАМО, ф. 861, оп. 525025, д. 2). Особую ценность этому свидетельству придает то, что его обнародовал не просто профессиональный историк, автор одной из лучших „доперестроечных" книг по истории советских ВВС [41], но и военный летчик, с ноября 1941 г. командовавший этим самым 9-м БАП.
И что же? Никому из немецких историков или мемуаристов и в голову не пришло придать этим налетам какое-то судьбоносное решение. На войне как на войне. Мы бомбим их аэродромы, они бомбят наши...
Тише, ораторы! Я прекрасно слышу ваши выкрики из зала:
„Да разве можно сравнивать наши ВВС с немецкой авиацией... У нас летчики были с налетом шесть часов „по коробочке"... Безнадежно устаревшие самолеты... Никакой радиосвязи..."
Нет проблем. Давайте сравним немцев с... немцами.
В первый день „блицкрига" на Западе, 10 мая 1940 г., люфтваффе нанесло удар по 47 французским аэродромам. Геббельс объявил тогда о фантастическом успехе этой операции, а советские историки, с чувством глубокого облегчения, повторяли эту брехню шесть десятилетий подряд. На самом же деле, французы в первый день потеряли на земле 20 (двадцать) боевых самолетов, и еще 40 было повреждено [57]. Перед началом „второго генерального наступления", 3 июня 1940 г., немцы нанесли еще один массированный удар по аэродромам французских ВВС. Результат: 16 самолетов уничтожено и 7 повреждено на земле, 32 сбито в ходе завязавшихся над аэродромами воздушных боев. Еще более красноречиво выглядят цифры потерь английской авиации в ходе майских боев над Францией. За первые шесть дней Королевские ВВС потеряли 74 истребителя в воздухе и только 4 на земле. За следующие два дня англичане потеряли 28 „Харрикейнов" в воздухе - и ни одного на аэродромах [57].
Ничуть не более результативными были и налеты люфтваффе на аэродромы южной Англии в ходе знаменитой „Битвы за Британию". Так, за первые четыре дня авиационного наступления (операция „Адлертаг"), с 12 по 15 августа 1940 г., немцы уничтожили на аэродромах 47 английских истребителей, потеряв при этом 122 собственных самолета!
И это при том, что общая численность трех Воздушных флотов Германии, участвовавших в операции „Адлертаг", была ничуть не меньшей, чем в начале „Барбароссы", и единственной боевой задачей этой воздушной армады было подавление английской авиации, в то время как при вторжении в СССР люфтваффе пришлось выделить значительную часть сил на огневую поддержку сухопутных войск, разрушение дорог и переправ в тылы Красной Армии, оперативную и стратегическую разведку и т. д.
Ничуть не более результативно действовали и наши союзники. Так, 5 апреля 1944 года 456 американских „Мустангов" и „Тандерболтов" нанесли массированный удар по 11 аэродромам истребительной авиации Германии, уничтожив на земле и в воздухе всего 53 немецких истребителя [76, 77]. И это - один из самых удачных для союзной авиации эпизодов войны.
Так откуда же взялась та супер-гипер-экстраэффективность, которой якобы достигло люфтваффе 22 июня 1941 года?

Автор честно предупреждал и сейчас еще раз предупреждает читателя - сенсаций не будет. Никаких „доселе неизвестных документов из архива Президента", никаких тайных и поэтому никому неизвестных „мемуаров советника Сталина". Ничего, кроме нудного, скучного, дотошного изучения открытых и, в принципе, общедоступных источников.
Кстати, профессионалы „плаща и кинжала" утверждают, что именно таким путем и добывается большая часть всей разведывательной информации...
Начнем с начала. Было ли в действительности то событие, причины которого мы хотим выяснить?
То, что 11, 9 и 10 САДы были полностью разгромлены, никаких сомнений не вызывает. Это факт, который подтверждается сотнями свидетельских показаний бойцов и командиров сухопутных войск, а также летчиками и командирами бомбардировочных полков ВВС Западного фронта. Все они с первого же дня войны остались без истребительного прикрытия, которое как раз и должны были обеспечить эти три дивизии. Так, 24 июня авиакорпус Скрипко потерял 29 самолетов в 170 боевых вылетах. Это чудовищно высокий уровень потерь. Когда 17 августа 1943 г. потери американцев дошли до такого же уровня (17% к числу вылетов), они на целых семь недель прекратили дневные налеты на Германию.
Не вызывает никаких сомнений и тот факт, что большую часть своих самолетов эти три дивизии потеряли именно на земле. Подтверждением этому могут служить отчеты немецких истребителей о количестве сбитых ими в воздухе советских самолетов. Число это было очень невелико и составляло лишь малую толику от общего числа потерь 9, 10 и 11 авиадивизий.
Так, летчики самого крупного (как во 2-ом Воздушном флоте, так и во всей группировке люфтваффе на Восточном фронте) соединения истребительной авиации, эскадры JG 51, доложили 22 июня о 69 сбитых в воздухе советских самолетах [63]. В числе этих 69 самолетов было только 12 истребителей, остальные 57 были бомбардировщики.
Только сбитые 12 истребителей могли принадлежать 9 и 10 САДам (истребительная дивизия Захарова 22 июня еще только перебазировалась из глубокого тыла в зону боевых действий).
Что же касается 57 сбитых бомбардировщиков, то можно с большой уверенностью предположить, что это были самолеты из 13 БАД генерала Полынина и дальние бомбардировщики 3-го ДБАК Скрипко. Наше предположение основано на том, что входившие в состав 9 и 10 САД бомбардировочные полкм (13 БАП и 39 БАП) потерь в воздухе, как будет показано ниже, практически не понесли. С другой стороны, и Полынин, и Скрипко пишут о десятках расстрелянных „мессершмиттами" самолетов, которые потеряли их полки в первый же день войны.
Заслуживает внимания и тот факт, что официальная сводка немецкого командования утверждала, что летчики люфтваффе сбили в первый день войны 322 советских самолета. Наши же истребители сбили 22 июня порядка 250-300 немецких самолетов, еще около 50 машин было сбито средствами наземной ПВО. По крайней мере, именно такие цифры гуляют по десяткам публикаций. Другими словами, заявленные и той, и другой стороной цифры побед в воздухе были примерно равны. Какими были реальные результаты? Скорее всего, также одинаковыми, но раза в 2-3 меньшими.
Так, Д. Хазанов, со ссылкой на государственный архив ФРГ во Фрайбурге, сообщает, что в первый день войны люфтваффе безвозвратно потеряло от „воздействия противника" 57 самолетов, и еще 54 машины получили повреждения. Не исключено, что эти числа все же следует увеличить, так, еще 6 самолетов было в тот день потеряно, а 50 получили повреждения различной тяжести якобы „без воздействия противника" (в эту категорию немцы заносили, например, всякий разбившийся при вынужденной посадке самолет). Абсолютно точных цифр мы не узнаем никогда, но никакого „избиения плохо обученных советских летчиков немецкими суперасами" и в помине не было. Такой вывод подтверждается всеми известными ныне конкретными подробностями того рокового дня.
Киевский историк И. А. Гуляс, добросовестно перелопатив гору литературы, составил наиболее полный и подробный (из известных автору) обзор событий первого дня войны в воздухе [58]. Из его работы вырисовывается следующая картина событий.
123 ИАП (71 летчик, 53 исправных И-153, базировался в районе Брест-Кобрин), сражаясь на устаревших „чайках" против истребителей эскадры Мельдерса, сбил (как принято считать) более 20 немецких самолетов разных типов, потеряв в воздушных боях только 9 своих самолетов.
И эти девять „чаек" были (как можно судить по исследованию И. Гуляса) самыми большими боевыми потерями среди всех истребительных полков ВВС западных округов.
Столь же ожесточенные - и в целом успешные - воздушные бои вели 127 ИАП (53 летчика, 65 исправных И-153) и 122 ИАП (50 летчиков, 60 исправных И-16) из состава 11 САД. Летчики этих полков доложили, соответственно, о 20 и 15 сбитых немецких самолетах. По крайней мере одна из этих побед оказалась для немцев очень даже заметной: в небе над Гродно был сбит командир истребительной эскадры JG 27, опытнейший немецкий ас, ветеран воздушных боев в Испании, В. Шельманн. И это была не единственная потеря среди командиров люфтваффе в тот день. Были сбиты и погибли: командир бомбардировочной группы II/KG 51 Штадельмайер и командир истребительной группы II/JG 53, награжденный „Рыцарским крестом" уже в октябре 1940 г., капитан Бретнютц.
Оценим и персональные успехи истребителей. Лучший на тот момент ас Германии, командир JG51 В. Мельдерс, заявил об одной сбитой „чайке" (И-153 из состава 123 ИАП) и трех СБ (вероятно, из 13 БАД). А наш молодой лейтенант Иван Николаевич Калабушкин, пилотируя тихоходный биплан И-153, сбил 22 июня два новейших „Мессершмитта" Bf-109F из эскадры Мельдерса, два „Юнкерса" и один „Хейнкель". Андрей Степанович Данилов из 127 ИАП на такой же „чайке" сбил 22 июня три Bf-110 и один „Хейнкель". Четыре немецких самолета сбил, выполнив девять боевых вылетов за первый день войны, командир эскадрильи того же 127 ИАП лейтенант (будущий генерал) С. Я. Жуковский.
„...при малейшем организованном отпоре немцы атаку прекращают и уходят..., в бой с нашими истребителями вступать избегают; при встрече организованного отпора уходят даже при количественном превосходстве на их стороне... на советские аэродромы, где базируются истребительные части, ведущие активные действия и давшие хотя бы раз отпор немецко-фашистской авиации, противник массовые налеты прекращал..." Это строки из доклада „Выводы по боевому применению ВВС Западного фронта", подписанного 10 июля 1941 г. командующим авиацией фронта полковником Науменко [90].
Даже со всеми оговорками, относящимися к неизбежному завышению числа сбитых вражеских самолетов, к неизбежной субъективности любых отчетов и докладов, нельзя не признать, что советские „истребительные части, ведущие активные действия", проявили в те дни не только огромное мужество и героизм, но и высочайшее боевое мастерство.
Успехи самой крупной (и лучше всех вооруженной) 9 САД были в первый день войны очень скромными, зато и потери, понесенные ею в воздухе, были минимальными. Так, в частности:
- каких-либо упоминаний о боевых действиях и потерях в воздухе 41 ИАП (63 летчика, 56 МиГов и 22 И-16) автору найти вообще не удалось;
- боевые действия 124 ИАП и 126 ИАП (103 летчика, 120 МиГов и 52 И-16) нашли свое отражение в описании воздушных боев, которые ранним утром (с 4 до 9 часов утра) вели летчики Кругов, Кокарев (совершивший один из самых первых воздушных таранов), Алаев, Ушаков, Панфилов (еще один таран), Журавлев. Всего было сбито 8 вражеских самолетов и потеряно в воздушных боях 22 июня, как можно судить по этому описанию, 3-4 своих.
Наиболее подробные крохи информации мы обнаруживаем в описании боевых действий четвертого по счету истребительного полка 9 САД - 129 ИАП (40 летчиков, 61 МиГ и 57 И-153). Здесь в нашем распоряжении появляются и послевоенные воспоминания бывшего комиссара полка В. П. Рулина.
На рассвете 22 июня 1941 г., в 4 часа 5 минут командир полка капитан Ю. М. Беркаль объявил боевую тревогу и поднял все четыре эскадрильи в воздух. Немецкие бомбардировщики пытались бомбить полевой аэродром полка в Тарново, но атакованные нашими истребителями, беспорядочно сбросили бомбы и повернули назад. В этом воздушном бою летчики Соколов, Кузнецов, Николаев сбили два бомбардировщика Хе-111 и один прикрывавший их „Мессершмитт". Еще один вражеский истребитель сбил в бою над Ломжей младший лейтенант Цебенко. Всего утром 22 июня полк сбил 6 самолетов, потеряв один свой.
1 из 118.
Разве же такие потери могли привести к полному разгрому этих полков и всей 9 САД?
Повторим еще раз: разгром трех авиадивизий (11, 9, 10) Западного фронта мог произойти - и произошел в действительности - исключительно и только НА ЗЕМЛЕ.


2.8. Все - в Балбасово

Вот и мы и подошли к тому моменту, когда надо уже объясниться: почему автор с такой назойливой настойчивостью „ломится в открытую дверь" и доказывает то, с чем никто из отечественных историков никогда и не спорил.
Проблема в том, что обстоятельства этого самого „уничтожения на земле" могли быть самыми разными. Например, на захваченный несколько дней (или недель) назад аэродром советских ВВС приезжает команда тыловой службы в составе одного фельдфебеля и двух солдат. Фельдфебель старательно пересчитывает „по хвостам" БРОШЕННЫЕ на летном поле самолеты, после чего солдаты сливают бензин из баков на землю и щелкают зажигалкой...
Разве это не должно быть названо „уничтожением на земле"? Более того, если фельдфебель был из наземных служб люфтваффе (а так оно, скорее всего, и было), то и самолеты надо по праву считать „уничтоженными немецкой авиацией"!
Разумеется, советские историки-пропагандисты имели в виду совсем другие „картины".
Внезапное нападение, мирно спящие аэродромы, доверчивый Сталин, который „запрещал сбивать немецкие самолеты". И ведь что интересно - благодаря многократному вдалбливанию в мозги именно такая версия (версия очень спорная и странная, противоречащая всему опыту применения боевой авиации в годы Второй мировой войны) превратилась в не требующую никаких доказательств аксиому.
Не пора ли уже спросить: а КТО ВИДЕЛ это самое „внезапное нападение" и уничтоженные в первые утренние часы самолеты?
Территория „белостокского выступа", в котором были развернуты 11, 9 и 10 САДы, была покинута беспорядочно отступающей Красной Армией в первые 2-3 дня войны. За все это время ни Генеральный штаб в Москве, ни командование фронта в Минске так и не смогли получить ни одного внятного донесения о положении дел и местонахождении своих собственных частей. Неужели же кто-то из участников того беспримерного „драп-марша" (в ходе которого пропали десятки генералов и тысячи танков) мог составить достоверный реестр самолетов, оставленных на аэродромах? С точным указанием перечня повреждений, полученных этими самолетами во время налета вражеской авиации. А если такой „реестр" существует, то почему же его так и не опубликовали за истекшие шесть десятилетий? Откуда вообще взялись цифры „уничтоженных на земле" самолетов?
В академически солидной монографии Кожевникова после строчки о потерях авиации Западного фронта стоит ссылка. Знаете на что? На популярную книжку „Авиация и космонавтика СССР". Это так же уместно, как, к примеру, ссылка на роман Жюль Верна в монографии по проектированию подводных лодок. И это при том, что в десятках других, гораздо менее значимых, случаев Кожевников дает, как это и принято в историческом исследовании такого масштаба, ссылку на архивные фонды. Едва ли это случайная небрежность. Скорее всего, больше и ссылаться ему было не на что.
Самая крупная из разгромленных, понесшая наибольшие потери от „внезапного удара по аэродромам" 9-я авиадивизия просто исчезла. Никаких ее архивов не сохранилось [56]. Командир дивизии, герой Советского Союза генерал-майор С. Черных арестован 26 июня 1941 г. и позднее расстрелян. Арестован он был в... Брянске! В. Анфилов, первым опубликовавший эту информацию [40 с. 111], прямо объясняет такое „перебазирование" за тысячу верст от зоны боевых действий тем, что командир 9 САД „сбежал с фронта".
Но, может быть, о своем небывалом успехе в уничтожении авиации Западного фронта доложили немецкие летчики?
В 13 час. 30 мин. 22 июня 1941 г. Гальдер фиксирует в своем дневнике поступившие в Генеральный штаб вермахта донесения о результатах первого удара немецкой авиации: „...наши военно-воздушные силы уничтожили 800 самолетов противника (1-й Воздушный флот - 100 самолетов, 2-й Воздушный флот - 300 самолетов (в Белоруссии: полоса наступления группы армий „Центр"), 4-й Воздушный флот - 400)..."
К концу дня эти цифры почти не изменились:
„Командование люфтваффе сообщило, что за сегодняшний день уничтожено 850 самолетов противника..." [12].
Командующий Западным фронтом генерал армии Д. Г. Павлов был арестован 4 июля и расстрелян 22 июля 1941 г. Военный дневник Гальдера он никогда не читал. Протоколы допросов Павлова были впервые опубликованы в 1992 г. Ни сам Гальдер, ни его издатели этих протоколов не читали. Тем не менее, Павлов называет (протокол допроса от 7 июля) точно такую же цифру потерь авиации фронта, что и Гальдер [67]:
„...всего за этот день (22 июня) выбито до 300 самолетов всех систем, в том числе и учебных..."
Обратим внимание на то, как построена фраза: „до 300...", „всех систем...", „и учебных..."
Проще говоря, Павлов знает, что потери боевых самолетов были значительно меньше, но, как говорится, „положение обязывает" его сгущать краски.
Преувеличивает - правда, по другой причине - масштаб потерь советской авиации и Гальдер.
К счастью для историка, у нас есть возможность сравнить доклады командиров люфтваффе с более достоверными свидетельствами.
21 августа 41 г. командующий ВВС Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Ф. А. Астахов (к слову сказать, старейший русский авиатор, командовавшего авиацией 5-й армии еще в годы гражданской войны) подписал доклад о боевых действиях авиации фронта в начале войны [90].
По поводу „внезапного удара по аэродромам" в этом докладе сказано дословно следующее:
„...первые налеты противника на наши аэродромы прифронтовой полосы значительных потерь нашим летным частям не нанесли (подчеркнуто автором), но в результате слабого руководства со стороны командиров авиационных дивизий и полков ... противник повторными ударами в течение 22.06.41 г. и в последующие два дня нанес нашим летным частям значительные потери, уничтожив и повредив на наших аэродромах за 22, 23 и 24 июня 1941 года 237 самолетов..."
Цифра эта - 237 уничтоженных на земле (без уточнения о „поврежденных"!) самолетов - долгие годы бродила по страницам книг наших борзописцев, но при этом никто из них так и не признался, что это потери за первые три дня, а вовсе не от первого налета немцев. Что совсем не одно и тоже. К 24 июня про „внезапное" нападение знали уже оленеводы Чукотки...
Генерал Астахов вступил в командование ВВС Ю.-З. фронта только 26 июня 1941 г. За потери первых дней войны он ответственности не несет (22 июня Астахов еще командовал учебными заведениями ВВС Красной Армии). Если он и был в чем-то лично заинтересован, так только в преувеличении размера потерь, понесенных авиацией фронта при его предшественнике. Тем не менее, сравнение его отчета с записями Гальдера показывает, что немецкие летчики строго придерживались правила „три пишем, один - в уме".
Скорее всего, мы не сильно ошибемся, если оценим общие боевые потери авиации Западного фронта за 22 июня 1941 г. в 100- 150 самолетов, в том числе и несколько десятков самолетов, действительно сожженных немецкой авиацией на приграничных аэродромах 11, 9 и 10 САД. Все остальные „уничтоженные на земле" самолеты пропали, по нашему мнению, в ходе мероприятия под безобидным названием „перебазирование".
В 129 ИАП (9 САД) это происходило следующим образом. В середине дня этот полк (истребительный полк!) решено было „вывести из под удара". Перелетели в Добженовку. Затем - на крупный аэродром в Кватеры (это уже порядка 100 км от границы). Учитывая, что самолетов в полку было почти в три раза больше, чем летчиков, можно предположить, что уже в ходе этого первого этапа „перебазирования" десятки новехоньких МиГов были брошены на земле и в дальнейшем украсили победные сводки люфтваффе. Вечером того же дня 22 июня аэродром в Кватерах подвергся 15-минутной штурмовке двумя эскадрильями Ме-110. После этого, как пишет в своих воспоминаниях Рулин, „остатки (?) полка перелетели в Барановичи". Последние пять МиГов были брошены в Барановичах по причине разрушения взлетной полосы аэродрома в результате немецких бомбежек. Днем 23 июня „командир приказал оставшемуся личному составу собраться на аэродроме Балбасово - пункте сбора летного и технического состава авиаполков округа" [66].
Балбасово - это под городом Орша. 550 км к востоку от границы. Лихо. Если бы немецкие истребительные эскадры решили „выйти из под удара" с подобным пространственным размахом, то они очутились бы на ближних подступах к Берлину...
Сердитый читатель должен уже возмутиться: „А что же им еще оставалось делать, если аэродром был разрушен! На себе самолеты тащить?"
Предположение верное. Именно так и положено обращаться с крайне дорогостоящей военной техникой. Тащить на себе. Почитайте воспоминания Покрышкина, он там очень подробно описывает, как спасал свой разбитый МиГ после вынужденной посадки, как тащил его десятки километров по дорогам отступления... Но к теме нашей дискуссии все это никакого отношения не имеет. Аэродром в Барановичах был вполне пригоден для боевой работы.
В 6 часов утра 22 июня командующий ВВС Западного фронта И. Копец приказал командиру 43 ИАД Г. Захарову прикрыть одним истребительным полком город и крупный железнодорожный узел Барановичи. Во исполнение этого приказа Г. Захаров, штаб дивизии которого находился именно в Балбасово, перебазировал в Барановичи свой 162 ИАП (54 истребителя И-16).
„К девяти часам утра полк приземлился в Барановичах,- пишет в своих мемуарах генерал Захаров,- после первых бомбардировочных ударов гитлеровцев аэродром в Барановичах почти не пострадал..."
Ну это же после первых ударов... Может быть, его потом разрушили, как раз тогда, когда в Барановичи перебазировались „остатки" 129 ИАП?
„В ночь на 23 июня немцы предприняли попытку бомбить аэродром, но попытка была сорвана и отбомбились они неудачно... С утра 23 июня в течение двух суток полк находился в непрерывных боях, и за это время летчики Пятин, Овчаров, Бережной, другие открыли свой боевой счет... За первые три дня полк не потерял в боях ни одного летчика..." [55].
Вот такая у нас была „странная война". Одни перебазируются с запада на восток, другие - с востока на запад. Одни - в Балбасово, другие - из Балбасово. Для одних аэродром пригоден для того, чтобы три дня на нем воевать, не потеряв при этом ни одного летчика. Другие и взлететь с него не могут, поэтому и бросают новейшие истребители...
В мемуарах Захарова есть и еще один, очень примечательный штрих:
„...приземлившись в Барановичах (ранним утром 22 июня), летчики 162-го полка увидели несколько бомбардировщиков Пе-2 и Су-2, несколько истребителей МиГ-1, МиГ-3 и даже истребители Як-1. Это были экипажи из разных авиационных полков и дивизий, которым в первые минуты войны удалось взлететь под бомбами..."
Одним словом, некоторые летчики 9 САД (а только в ней и были МиГи) начали „перебазирование" в порядке личной инициативы, не дожидаясь никаких приказов, в первые же минуты войны. К вечеру перелетных „соколов" стало гораздо больше. Захаров пишет, что на аэродроме Минска он обнаружил „самолеты разных систем, абсолютно незамаскированные, все было забито техникой".
Минск - это „всего лишь" 350 км от фронта. Нашлись и передовики „перебазирования", которые смогли долететь в первые часы войны аж до Смоленска!
„...В тревожное военное утро 22 июня 1941 года на аэродромы нашего авиакорпуса стали производить посадку одиночные истребители полков армейской авиации Западного фронта.
После напряженных воздушных боев многие из них уже не могли сесть на свои поврежденные аэродромы, а некоторые сразу были перенацелены на запасные аэродромы, в том числе и на наши..." [50]. Это - строки из воспоминаний маршала авиации Скрипко. Его 3-й дальнебомбардировочный корпус (как об этом уже говорилось выше) перед войной базировался в районе Смоленска (700 км от тогдашней госграницы). Редкий истребитель долетит туда от Бреста или Белостока, а уж о том, чтобы совершить такой перелет после „напряженного воздушного боя", и речи быть не могло! Еще более странно звучат слова о том, что уже УТРОМ первого дня войны кто-то и зачем-то „перенацеливал" истребительную авиацию в глубочайший тыл. Неужели истребительная авиация создавалась только для того, чтобы после первых же выстрелов начать безостановочный „выход из под удара"?
Во второй половине дня 22 июня 1941 г. начатое „по инициативе снизу" перебазирование приобрело характер массового бегства.
В. И. Олимпиев, 1922 года рождения, один из очень немногих призывников 1940 года, кому посчастливилось дожить до Победы. Интернет-сайт „Я помню" опубликовал книгу его воспоминаний о войне, которую Всеволод Иванович прошел от первого до последнего дня, от Белостока через Москву до Берлина. В Белостоке сержант Олимпиев служил командиром отделения телефонистов штаба 9 САД. Вот почему, несмотря на столь скромное звание, видел и знал Всеволод Иванович довольно много. Его мемуары стоят того, чтобы их подробно процитировать, подчеркнув некоторые ключевые слова:
„...вернувшись с дежурства в казарму поздно вечером 21 июня 1941 г. с увольнительной на воскресенье в кармане, я уже задремал, когда сквозь сон услышал громкую команду - „в ружье". Взглянул на часы - около двух ночи. Боевая тревога нас не удивила, так как ожидались очередные войсковые учения... Почти рассвело, когда наш спецгрузовик, предназначенный для размотки и намотки кабеля, достиг военного аэродрома на окраине города. Все было тихо. Бросились в глаза замаскированные в капонирах вдоль летного поля 37-мм зенитные орудия (а сколько было причитаний по поводу отсутствия зенитного прикрытия на наших аэродромах!), вооруженные карабинами расчеты которых были в касках...
...буквально за несколько минут до начала бомбардировки на летном поле, как мы убедились сами, было тихо, не раздавался рев разогреваемых моторов, и вообще ничто не говорило о готовности к взлету хотя бы дежурного звена (в каждом полку в соответствии с Боевым Уставом БУИА-40 должно было быть по 2 звена в готовности к немедленному взлету). Похоже, летчиков даже не оповестили о том, что воздушные эскадры противника уже пересекли нашу границу. Такое трудно объяснить плохой работой связистов...
...первую половину дня я дежурил у телефона на ЗКП командира 9-й САД... в конце дня 22 июня я получил по телефону приказ бросить все и как можно быстрее вернуться в штаб дивизии... Все авиационные части получили приказ немедленно покинуть город и уходить на Восток...
...поздним вечером 22 июня длинная колонна покинула Белосток и уже ранним утром понедельника была далеко за городом... В машинах находились только военные с голубыми петлицами...
...на рассвете 23 июня автоколонна авиационных частей двигалась по шоссе на Барановичи (это уже 250 км к востоку от границы)..., днем 24 июня мы продолжали движение на восток.
Этот вторник был фактически концом 9 САД... На рассвете 25 июня мы увидели в низине затемненный город Оршу".
Ну вот мы и в Балбасово...
Практически так же и с теми же последствиями проходило „перебазирование" 10 САД полковника Белова. В состав этой авиадивизии, базировавшейся восточнее Бреста, в районе Кобрин-Пружаны, входили два истребительных (123 ИАП и 33 ИАП), бомбардировочный (39БАП) и штурмовой (74 ШАП) полки.
Полковник Белов дожил до Победы (правда, встретил он ее все в том же звании полковника - обстоятельство среди авиационных командиров уникальное). В самые что ни на есть „застойные годы" (в 1977 г.) были опубликованы его воспоминания о первом дне войны. Название очерка - „Горячие сердца". Интонация повествования - соответствующая названию. Тем не менее, на пяти страничках текста разбросаны алмазы ценнейшей информации [44]:
„...20 июня я получил телеграмму с приказом командующего ВВС округа: привести части в боевую готовность, отпуска командному составу запретить, находящихся в отпусках - отозвать в части...
...командиры полков получили и мой приказ: самолеты рассредоточить за границы аэродрома, личный состав из расположения лагеря не отпускать..."
Здесь необходимо небольшое уточнение. Подобные приказы - о повышении боеготовности, о рассредоточении и маскировке самолетов, о переводе личного состава на казарменное положение - были отданы не только в 10 САД. Так, бывший командир 43 ИАД Г. Захаров вспоминает:
„...все отпускники были отозваны и вернулись в части, увольнения в субботу и воскресенье я отменил, было увеличено число дежурных звеньев, эскадрилий..."
А вот строки из воспоминаний подполковника П. Цупко об обстановке в 13БАП (9 САД):
„...с рассвета дотемна эскадрильи замаскированных самолетов с подвешенными бомбами и вооружением, с экипажами стояли наготове. Это было очень утомительно..., но иного выхода не было. В полку было пять эскадрилий по двенадцать экипажей в каждой. Дежурили обычно три из них, остальные учились, летали. Через сутки эскадрильи сменялись..." [64].
Не были эти приказы и плодом местной инициативы командования ЗапОВО.
Г. Захаров вспоминает, как в конце 1940 г. он был участником совещания у Сталина, по результатам которого был „издан специальный приказ ... о необходимости перевода личного состава летных частей на казарменное положение". А выдающийся ас - истребитель, Герой Советского Союза Ф. Ф. Архипенко в своих мемуарах вспоминает и о личных переживаниях по этому поводу:
„...вышел приказ No 0200 Наркома Обороны, согласно которому командиры с выслугой в рядах РККА менее 4-х лет обязаны были жить в общежитиях на казарменном положении..., что весьма расстраивало таких как я, бравых и холостых..." [59].
Теперь к вопросу о самолетах, „которые стояли на аэродромах рядами, крыло к крылу, выстроенные, как на параде".
19 июня 41 г. в округа поступил Приказ Наркома обороны No 0042, который требовал:
„...категорически воспретить линейно и скученно располагать самолеты..., имитировать всю аэродромную обстановку соответственно окружающему фону..., проведенную маскировку аэродромов, складов, боевых и транспортных машин проверить с воздуха наблюдением и фотосъемками..." [ВИЖ.- 1989.- No 5].
Полный текст этого важнейшего документа был опубликован недавно, но в пересказе его упоминали в своих „доперестроечных" мемуарах А. М. Василевский и М. В. Захаров. Да, с момента получения этого приказа до нападения оставалось 2 дня. А сколько надо дней для того, чтобы откатить И-16 (вес пустого полторы тонны) на край летного поля и наломать в июне зеленых веток для маскировки?
20 июня вышел следующий Приказ Наркома No 0043 на ту же самую тему:
„3. К 1 июля произвести маскировку всех аэродромных сооружений применительно к фону местности...
...
5. На лагерных аэродромах самолеты располагать рассредоточено под естественными и искусственными укрытиями..." [6].
Из показаний командующего Западным фронтом Д. Г. Павлова следует, что в 2 часа ночи 22 июня „Копец и его заместитель Таюрский доложили мне, что авиация приведена в боевую готовность полностью и рассредоточена на аэродромах в соответствии с приказом Наркома Обороны..." [67].
Этот доклад полностью подтверждается и воспоминаниями Белова:
„...около 2 часа ночи 22 июня даю сигнал „Боевая тревога". Он передается по телефону, дублируется по радио (полное отсутствие средств связи?). Через несколько минут получено подтверждение от трех полков о получении сигнала и его исполнении. Из 74-го ШАП подтверждения получения этого сигнала не было (ага! Вот они - диверсанты...) Полковник Бондаренко вылетел в 74 ШАП на самолете По-2 (как можно „оставить без связи" авиадивизию, самолеты которой сами по себе являются прекрасным средством связи!) в 3 ч. ночи и по прибытии объявил боевую тревогу..."
Итак, все части дивизии приведены в состояние полной боевой готовности, личный состав дежурит на аэродромах, самолеты рассредоточены и замаскированы.
„Но если к нам нагрянет враг матерый, он будет бит - повсюду и везде..."
Первым, в 4 часа 15 минут, удару врага подвергся 74 ШАП (62 устаревших И-152/153 и 8 новейших Ил-2, 70 летчиков). Белов описывает это так:
„...10 „мессершмиттов" в течение нескольких минут расстреливали самолеты (обычно, в книжках советских историков, налет на „мирно спящий аэродром" продолжается пару часов, но Белов - летчик, и так врать он не может, потому что знает, что боезапаса Bf-109F хватает на 50 секунд непрерывной стрельбы из пулеметов и 11 секунд - из пушки MG-151)... В результате все пятнадцать И-152 и два Ил-2 были уничтожены".
Полковник Белов ушел из жизни в 1972 году. Спросить его - что значит „все пятнадцать", если их всех было 62 - уже нельзя. Не у кого и узнать, куда же делись шесть уцелевших Ил-2?
„...Оставшийся без самолетов (???) личный состав забрал документы, знамя и под командованием начальника штаба майора Мищенко (а где же командир полка? Когда и куда он „перебазировался"?) убыл на восток..." Надо полагать - в Балбасово. На этом боевые действия 74 ШАП закончились.
Здесь необходима еще одна справка. Штурмовик Ил-2 считался в ту пору совершенно секретным вооружением Красной Армии. В. Б. Емельяненко в своих мемуарах [48] пишет, как в середине июня 1941 г. его 4 ШАП перевооружался на Ил-2. Сначала летчики изучали гидро- и электросхемы „самолета Н", который им не показали даже на картинке. Когда из Воронежа пригнали несколько первых Илов, то летчикам дали полюбоваться ими, а затем „военные с красными петлицами" (т. е. НКВДэшники) зачехлили самолеты, опечатали завязки чехлов и выставили свою (!) охрану.
Затем наступила очередь „перебазироваться" 39 БАПу. Перед войной этот полк (43 СБ и 9 новейших Пе-2, 49 экипажей) базировался в Пинске, за 160 км от границы. В скобках заметим, что лишь очень немногие бомбардировочные группы люфтваффе расположились так далеко от линии будущего фронта. Боевые действия этого полка (как можно судить по статье полковника Белова) продолжались 22 июня 1941 г. всего один час:
„...с аэродрома 39 БАП в 7 часов утра поднялась девятка под командованием капитана Щербакова..., немцы приняли наши бомбардировщики за свои. Девятка успешно выполнила поставленную задачу. Примерно через час (т. е. в 8-9 часов утра) на Пинск налетели 25-30 вражеских бомбардировщиков. Но на аэродроме были только поврежденные при первом налете машины (в тексте нет ни одного слова про этот самый „первый налет"). Все исправные самолеты уже перелетели на другой аэродром..." Какой именно аэродром - Белов не сообщает. Странно. Трудно ли было написать одно слово, тем более, что множество других аэродромов в тексте названы „поименно"?
Бывший начальник штаба 4-й Армии, в полосе которой и должна была бы действовать 10 САД, генерал-полковник Л. Сандалов описывает эти же события совсем по-другому:
„...около 10 часов утра последующими ударами немецкая авиация разгромила и бомбардировочный полк 10 САД на аэродроме в Пинске, уничтожив почти все самолеты, в том числе и новые бомбардировщики Пе-2, которые не были даже заправлены горючим. В полку осталось только 10 самолетов СБ..." [79].
Кому же верить, Дорогой читатель? Командир дивизии уверяет, что, самое позднее, в 9 часов утра полк уже перебазировался из Пинска на „другой аэродром". Начштаба армии уверяет, что в 10 утра как раз и произошло уничтожение почти всех самолетов 39 БАП на аэродроме в Пинске. Белов утверждает, что уже в 2 часа ночи 39 БАП получил сигнал боевой тревоги. Сандалов объясняет потерю самолетов на аэродроме тем, что даже новейшие Пе-2 не были заправлены топливом.
И это через 8 часов после объявления боевой тревоги?!?
Некоторую ясность в вопрос о „другом аэродроме" вносят вот эти свидетельства Сандалова: „командир 10-й авиадивизии со штабом и остатками авиационных полков перешел 22 июня в Пинск, а 24 июня - в район Гомеля".
Гомель - это 500 км на восток от Бреста. Немцы заняли район Гомеля только 17-19 августа, почти через два месяца после начала войны. Таким образом, „перебазирование" в Гомель очень надежно выводило остатки 10 САД „из под удара" и столь же гарантированно лишало остатки 4-й Армии всякой поддержки с воздуха. Впрочем, это произошло даже не 24 июня, а еще раньше. Все с тем же эпическим спокойствием Сандалов пишет:
„...во второй половине дня 22 июня командир 10 САД ... убыл со своим штабом в Пинск. В дальнейшем штаб армии со штабом авиационной дивизии связи не имел. Остатки этой дивизии совместных действий с войсками армии больше не вели ... командующий Кобринским бригадным районом ПВО вместе с подчиненными ему частями 23 июня перебазировался в Пинск, а позднее - в тыл". Вот так, взял и „перебазировался в тыл". Перебазировался в то самое время, когда немецкая авиация буквально свирепствовала над полями боев. И что совсем уже странно, Сандалов утверждает, что все эти удивительные „перебазирования" были произведены с санкции командования Западного фронта?!
Из слов Сандалова как будто следует, что 23 июня штаб 10 САД еще был в Пинске, т. е. в зоне боевых действий. Но это предположение противоречит другим источникам. Так, Скрипко приводит такой текст донесения капитана М. Ф. Савченко, сменившего на посту командира 123 ИАП майора Б. Н. Сурина, погибшего 22 июня в воздушном бою:
„...штаб 10 САД эвакуировался не знаю куда. Сижу в Пинске, возглавляю группу истребителей... Вчера, 22.06 провели восемь воздушных боев, сбили 7 бомбардировщиков, 3 Ме-109 и 1 разведчик... Сегодня группа сделала 3 боевых вылета, жду указаний, как быть дальше..." [50].
Приводит Сандалов (правда, в другой своей книге) и весьма странный разговор, который состоялся у него 22 июня с командиром 10 САД полковником Беловым:
„- С переходом дивизии в Пинск всякая связь с вами будет потеряна,- заметил я.- А почему бы вам не перебазировать сохранившиеся самолеты в район Барановичей или Слуцка?
- В Барановичах аэродром разрушен, а в Слуцке подготовленного аэродрома и раньше не было,- возразил Белов.- Так что, кроме Пинска, деваться нам некуда..." [82].
Самое странное здесь даже не очередное упоминание про „разрушенный аэродром в Барановичах", а предложение Сандалова перебазировать авиадивизию в Слуцк. Достоверной информации о состоянии аэродрома в Барановичах оба полковника в тот момент могли и не иметь, но как же Сандалов мог не знать, что Барановичи в полтора, а Слуцк - в два раза дальше от Кобрина, нежели Пинск? Если в этом диалоге и мог быть хоть какой-то смысл, то только в том случае, когда уже в 14 часов 22 июня речь шла о „перебазировании" 10 САД вовсе не в Пинск, а в Гомель ...
Еще одним чрезвычайно показательным примером „достоверности" общепринятой версии уничтожения авиации Западного фронта может служить описание разгрома 33 ИАП (44 самолета И-16, 70 летчиков), данное в четырех разных источниках.
Генерал-полковник Л. М. Сандалов, „Боевые действия войск 4-й армии...":
„Одновременно с артиллерийской подготовкой (т. е. на рассвете 22 июня) немецкая авиация произвела ряд массированных ударов по аэродромам 10 САД. В результате этих ударов были сожжены ... 75% материальной части 33 ИАП на аэродроме в Пружаны вместе со всем аэродромным оборудованием..."
75 процентов - это только на рассвете. Описывая события, происходившие около 10 часов утра, Сандалов утверждает, что „истребительные полки потеряли почти все самолеты и не могли выполнять боевых задач..."
Иную картину событий рисует бывший командир 10 САД полковник Белов:
„...на аэродром в Пружанах налетело 20 „хейнкелей". Они действовали под прикрытием небольшой группы Ме-109. В это время на аэродроме была только одна эскадрилья. Она поднялась навстречу и вступила в неравный бой. Вскоре вернулись с задания остальные три эскадрильи (они прикрывали район Брест- Кобрин) и также вступили в воздушный бой... Летчики рассеяли немецких бомбардировщиков, и те беспорядочно сбросили бомбы, почти не причинив вреда. В этом бою было сбито пять самолетов противника... (единственной в этом бою потерей, о которой пишет Белов, была гибель лейтенанта С. М. Гудимова, таранившего немецкий бомбардировщик), ...фашисты нанесли по аэродрому еще один бомбовый удар двенадцатью „юнкерсами" Ю-88, вскоре - штурмовой налет двенадцати Ме-109, минут через тридцать - еще один. В полку не осталось ни одного самолета, способного подняться в воздух..., я приказал всему личному составу 33 ИАП сосредоточиться на аэродроме в Пинске (т. е. именно там, где капитан Савченко на следующий день искал и не мог найти самого Белова) и ждать моих распоряжений. К 10 часам фактически закончились боевые действия этого полка".
Из дальнейшего описания однозначно следует, что Белов имел в виду именно 10 часов утра. Запомним это обстоятельство.
Будущий маршал авиации Скрипко в те дни находился в районе Смоленска, за сотни километров от места гибели 33 ИАП. Тем не менее, в его воспоминаниях появляется уже и „объективная причина" того, почему последний налет „мессершмиттов" привел к таким огромным потерям:
„...в боевой готовности встретил войну 33 ИАП, базировавшийся в 75 км от государственной границы, в районе Пружан. Летчики авиачасти неоднократно перехватывали большие группы фашистских бомбардировщиков Не-111 на дальних подступах к своему аэродрому... После одного из таких воздушных боев наши летчики вернулись на аэродром почти с пустыми топливными баками... В этот момент к аэродрому на малой высоте подошли не замеченные постом ВНОС 10 фашистских „мессеров". Они с ходу атаковали рулящие, заправлявшиеся топливом истребители, расстреливая их огнем из пушек, пулеметов. Противовоздушной обороны здесь не было, и нападение противника продолжалось более часа".
На этой точке Скрипко заканчивает свой рассказ о боевых действиях 33 ИАП. Ни точного времени того рокового налета, ни конкретного числа потерянных полком самолетов он не называет.
И вот, наконец, описание тех же событий, выполненное на основании документов, составленных пунктуальными немцами:
„...в 21час 20 мин. четвертый штаффель (эскадрилья) истребительной эскадры JG 51 в составе девяти Bf-109F под командованием обер-лейтенанта Э. Хохагена атаковали стоянки самолетов 33 ИАП на аэродроме Пружаны, затем в 21-31 и 21-38 подошли еще две группы „мессершмиттов". По возвращении на базу немецкие летчики доложили об уничтожении на земле 17 советских самолетов..." [63].
Нужны ли комментарии? Потеря 75% матчасти после первого удара (версия Сандалова), успешное отражением первого удара и полное уничтожением всех самолетов полка последующими ударами противника к 10 часам утра (версия Белова) и, наконец, потеря на земле всего лишь 17 самолетов (39% от первоначальной численности) в 10 часов вечера.
Показания бывшего командира дивизии опровергают и „технически грамотную" версию маршала Скрипко. Если (как пишет Белов) „всему личному составу" полка в первой половине дня 22 июня было приказано „перебазироваться" в Пинск, то в 21 час 20 мин. на аэродроме в Пружанах уже никого не было. Никто никуда не „выруливал и не заруливал", а немцы успешно штурмовали БРОШЕННЫЕ на земле самолеты. Примечательно, что и в этом случае (опустевший аэродром, отсутствие всякого противодействия) немцы отчитались всего лишь о 17 уничтоженных самолетах - а вовсе не о „75% материальной части 33 ИАП вместе со всем аэродромным оборудованием..."
Кстати об аэродромном оборудовании. Немцы тоже непрерывно перебазировались. Уже к концу июня практически все истребительные и штурмовые авиагруппы люфтваффе перелетели с аэродромов в Польше на аэродромы бывшего ЗапОВО. Чуть позднее перебазировались на восток и бомбардировщики. 3 июля 1941 г. за подписью Г. К. Жукова вышла Директива Ставки о нанесении массированного удара по аэродромам базирования немецкой авиации [5]. В качестве таковых было названо десятка два аэродромов, причем не только западных, но уже и восточных областей Белоруссии и Украины. В тот день, когда Жуков подписал эту Директиву, истребительная эскадра Мельдерса базировалась в районе Быхова на Днепре, в нескольких километрах от линии фронта [63]. Именно с наших аэродромов (на которых, „как все знают", ничего - взлетных полос, бензохранилищ, телефонных линий, подъездных дорог, укрытий для личного состава - не было), на которых „в первый день внезапным ударом" было уничтожено то немногое, что было, немецкая авиация и действовала все лето 1941 года.
Ко всему сказанному выше осталось только добавить, что книга Сандалова написана была не для пионервожатых и даже не для студентов-историков. Воениздат выпустил ее в 1961 г. с грифом „секретно" в качестве учебного пособия для слушателей военных академий. На ней воспитано два поколения наших полководцев.

Чем быстрее и успешнее наступали вглубь советской территории танковые корпуса вермахта, тем больший размах приобретало „перебазирование" советской авиации. Уже вечером 24 июня Гальдер с чувством глубокого удовлетворения записывает в своем дневнике:
„...авиация противника, понесшая очень тяжелые потери (ориентировочно 2 000 самолетов), полностью перебазировалась в тыл..."
Самое примечательное в этой записи - цифра. Чем дальше от дня и часа „внезапного нападения", тем больше становятся цифры потерь от удара по „мирно спящим аэродромам". 2 000 - это только начало процесса. Еще через несколько дней число уничтоженных 22 июня 41 г. советских самолетов оценивается немцами в 1 811 (вместо 850!), причем 1 489 из них считаются „уничтоженными на земле". Достижения 2-го Воздушного флота люфтваффе вырастают к 28 июня в пять раз (1 570 против 300). Примечательно, что и эта цифра близка к тем, что встречаются в докладах советских военачальников (1 163 самолета потеряно к 29 июня по отчету командующего ВВС Западного фронта Науменко, 1 483 самолета - по докладу нового начштаба фронта генерала Маландина) [40, с. 286].
Потери авиации Северо-Западного фронта за три первые дня войны „вырастают" в 15 раз (1 500 против 100), причем 1 100 из них считаются „уничтоженными на земле". Все это так удивило Геринга (толстый и противный, но все-таки военный летчик Первой мировой), что он прислал специальную комиссию для проверки этих отчетов. Комиссия проехалась по захваченным аэродромам и обнаружила на них более двух тысяч советских самолетов. Задним числом всю эту массу брошеной при паническом бегстве техники записали в число „уничтоженных внезапным ударом по аэродромам".
С этим никто не стал спорить - ни немецкие летчики (что понятно), ни советские „историки" (что еще понятнее)...

Теперь вернемся к тому вопросу, который мы поставили в предыдущей главе: чем можно объяснить огромную разницу в числе потерянных на аэродромах самолетов в разных частях ВВС Красной Армии? Ответ предельно прост. Так как главным „истребителем" был немецкий фельдфебель с зажигалкой, то и количество сожженных им самолетов прямо зависело от темпов наступления вермахта на разных участках советско-германского фронта.
Как известно, самый крупный успех в первые дни войны был одержан немцами в Белоруссии - там мы и обнаруживаем две трети всех уничтоженных на земле самолетов.
В Молдавии темпы продвижения противника были нулевыми (наступление румынских и немецких войск началось там только 2 июля), никакого „перебазирования" ВВС Южного фронта в июне 1941 г. просто не было - в результате и потери авиации были минимальными. Атаковав 22 июня 1941 г. 6 советских аэродромов, летчики 4-го авиакорпуса люфтваффе уничтожили в воздухе и на земле (по разным источникам) 23-40 наших самолетов, потеряв, судя по отчетам советских летчиков, более 40 своих [58].
Истребительные полки ВВС Южного фронта потеряли в первый день войны всего по 2-3 самолета, а 69 ИАП не потерял ни одного. В дальнейшем этот полк под командованием выдающегося советского летчика и командира Л. Л. Шестакова, никуда не „перебазируясь", провоевал 115 суток в небе над Кишеневом и Одессой. Провоевал на тех самых „безнадежно устаревших" истребителях И-16, с которыми полк и вступил в войну. Только в воздушных боях пилоты 69 ИАП сбили за этот период 94 немецких и румынских самолета, только 22 сентября ударом по двум аэродромам в оккупированной к тому времени Молдавии был уничтожен 21 самолет противника [25, 91].
Контраст с разгромом ВВС Западного фронта настолько разителен, что советским историкам было поручено как-то на него прореагировать. Ну, если партия скажет „надо"...
Задним числом была разработана такая „легенда": командование Одесского ВО якобы не побоялось нарушить мифический „запрет Сталина", привело авиацию округа в боевую готовность, рассредоточилось и замаскировалось. Вот поэтому и потери от первого удара по аэродромам были минимальными.
Увы, эта „версия" с одной стороны лжива, с другой - ошибочна. Лжива она в том смысле, что „сталин" (т. е. военно-политическое руководство СССР) в последние дни перед началом войны отправляло директивы о повышении боевой готовности, о маскировке и рассредоточении авиации во все без исключения округа, и все командующие ВВС - в том числе и командующий ВВС Западного фронта Копец - не только получили эти шифровки, но и отчитались о выполнении.
Представление же о том, что в Одесском округе приказы выполнялись лучше, чем где бы то ни было, просто ошибочно.
„Несмотря на достаточное количество времени с момента объявления тревоги до налета противника, части все же не смогли уйти из-под удара с наименьшими потерями ... благодаря преступной халатности и неорганизованности... Рассредоточение материальной части было неудовлетворительным во всех полках... Маскировки, можно считать, нет, особо плохо в 55-м ИАП..." [56].
Это строки из приказа, в котором командир 20 САД, генерал-майор Осипенко подвел итоги первого дня войны. 20 САД - это самая крупная авиадивизия Одесского округа (325 самолетов по состоянию на 1 июня 1941 г.) и лучше всех вооруженная (122 новейших МиГа в двух истребительных полках), а 55 ИАП, в котором, по оценке командира дивизии, не было никакой маскировки, во всех статьях о начале войны упоминается как один из самых результативных (именно в этом полку начал свой боевой путь наш лучший ас, трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин). Еще одним штрихом к картине „необычайной организованности" в ВВС Одесского округа может служить советский самолет Су-2, сбитый Покрышкиным в первый день войны. Самолет принадлежал 211 БАПу той же самой 20 САД, но „конспирация" дошла до того, что летчикам-истребителям никто не показал этот новый для советской авиации бомбардировщик даже на картинке.
Никуда не „перебазировалась" в первые недели войны и авиация Ленинградского ВО, Балтийского и Северного флотов. В результате немцы на этом участке фронта почему-то ни разу не смогли прибегнуть к своему „чудодейственному" приему - удару по аэродромам.
Приведем только один, чрезвычайно показательный, пример. 13 ИАП из состава ВВС Балтфлота базировался... в Финляндии, на полуострове Ханко. С началом второй финской войны (25 июня 1941 г.) аэродром, на котором базировались истребители, оказался в зоне действия финской артиллерии и постоянно обстреливался. По той „логике", в которой у нас принято описывать разгром авиации Западного фронта 13 ИАП должен был быть уничтожен за несколько часов. Как, например, 74 ШАП из дивизии Белова. Фактически же, 13 ИАП провоевал на Ханко до осени 1941 года. За это время летчики полка, ветераны Халхин-Гола, А. Антоненко и П. Бринько сбили 11 и 15 вражеских самолетов. В марте 1942 г. полк был переименован в 4-й Гвардейский. Более полутора лет (до января 1943 г.) полк успешно воевал на „устаревших, не идущих ни в какое сравнение с немецкими самолетами" истребителях И-16. Только за один месяц, с 12 марта по 13 апреля 1942 г., 4 ГИАП сбил 54 немецких самолета, потеряв лишь два И-16. Будущий командир этого полка, будущий Герой Советского Союза В. Ф. Голубев, пилотируя И-16, сбил 27 самолетов, в том числе - два новейших немецких FW-190 [25, 91].
Что к этому можно добавить? Только и остается, что в очередной раз повторить прописную истину: воюют не танки, а танкисты, не самолеты, а летчики...

Если и нужны еще какие-то доказательства того, что главной причиной разгрома первого эшелона ВВС Западного фронта было поспешное и хаотичное „перебазирование" личного состава, то таким доказательством является дальнейшая - после 22 июня - судьба 11, 9 и 10 САД.
„На второй день войны эти три авиационные дивизии, находившиеся в первом эшелоне, оказались небоеспособными и были выведены на переформирование",- так пишет в своей монографии Кожевников. Это совершеннейшая правда, подтверждаемая всеми прочими свидетельствами.
Но что тут было причиной, а что - следствием?
Даже если руководствоваться общепринятыми цифрами потерь этих дивизий, к утру 23 июня на их вооружении должно было оставаться, соответственно, 72, 62 и 51 самолет. Что, авиадивизия, в которой осталось 72 самолета, должна считаться „небоеспособной"???
Все познается в сравнении. В соседней с 11 САД полосе Северо-Западного фронта действовала немецкая бомбардировочная эскадра (аналог нашей авиадивизии) KG 77. К утру 24 июня в составе трех групп (полков) этой эскадры было 67 исправных „Юнкерсов". И эта эскадра не была исключением. „Хейнкели", с которыми сражались летчики 123 ИАП в небе над Брестом и Кобрином, были из состава эскадры KG 53. К утру 24 июня в составе трех ее групп было 18, 10 и 22 исправных бомбардировщика. И это при штатной численности 40 самолетов в группе! Всего 69 исправных „Юнкерсов" оставалось в трех группах эскадры KG 76, 73 „Хейнкеля" в составе KG 27...
Два десятка самолетов в авиагруппе - это еще много. 30 августа 1941 г. в действующей в составе 4-го ВФ над Украиной истребительной группе III/JG3 был один исправный „мессер". Что же сделали немцы с этой группой? Вывели ее на переформирование? Нет. Ко 2 сентября починили 10 поврежденных машин, и в таком составе (11 самолетов) группа III/JG3 под командованием одного из лучших асов люфтваффе В. Оезау (125 лично сбитых самолетов), прикрывала приезд Гитлера и Муссолини в Умань.
Так стоит ли считать естественным и понятным тот факт, что три дивизии первого эшелона авиации Западного фронта, в каждой из которых оставалось более полусотни самолетов, на второй день войны просто исчезли?
Всякое сравнение хромает. Сравнивая советские авиадивизии с эскадрами люфтваффе по числу оставшихся в строю самолетов, мы допускаем грубую методологическую ошибку. Численность авиационной части - это прежде всего и главным образом число экипажей. Самолет в военной авиации - это расходный материал. Причем быстро расходуемый материал. После нескольких десятков вылетов самолет - независимо от противодействия противника - приходится выводить из строя просто по причине выработки моторесурса двигателей. Приведем только один характерный пример. В 1944 году наша истребительная авиация потеряла:
- в воздушных боях - 508 самолетов;
- на аэродромах - 55 самолетов (55 за весь год!);
- списано по износу - 4452 самолета [52].
Поэтому, говоря о численности, например, 9 САД, мы должны прежде всего иметь в виду не те 62 самолета, что остались в строю к 23 июня, а 206 летчиков-истребителей и 45 экипажей бомбардировщиков, которые были в этой дивизии к началу боевых действий. Так как в первый день войны потери в летном составе этой дивизии составили несколько человек на полк, то дивизия могла и должна была считаться вполне боеспособной.
На чем же летать? Было на чем летать...
„Утром 22 июня 1941 г. в адрес командующего ВВС Западного особого военного округа за подписью генерала П. Ф. Жигарева было направлено распоряжение о приеме 99 самолетов МИГ-3 на аэродром Орша для пополнения частей и соединений ВВС этого округа" [27].
МиГи делались в Москве, на авиазаводе No 1. Отправили их в Оршу еще до начала войны.
С началом боевых действий, как мы уже неоднократно отмечали выше, поток военной (в том числе и авиационной) техники, движущейся к западной границе, резко возрос. Выше мы уже отмечали, что ВВС Западного фронта получили к 9 июля для восполнения потерь 452 самолета. Было на чем летать. Было чем воевать. Вот почему автор настаивает на том, что главной причиной разгрома 9 САД следует считать ту „длинную колонну машин с военными в голубых петлицах", которая, потеряв в дороге командира дивизии, сама растаяла по пути из Белостока в Балбасово...
Растаяла да не вся. Потому-то и война закончилась в Берлине, что „перебазировались в Балбасово" далеко не все. Вот и в книге воспоминаний генерала Захарова вдруг обнаруживается „уничтоженный внезапным ударом по аэродромам" 41 ИАП.
„Под Могилевом в состав 43-й авиадивизии влились 41-й и 170-й истребительные полки.
41-м командовал майор Ершов... За неделю боев истребители майора Ершова сбили более 20 самолетов противника! Летчики дрались без оглядки - так, словно каждый их бой был единственным..." [55].


2.9. Глупость или измена?

Военная неудача - а страшная военная катастрофа тем более - неизбежно влечет за собой поиски шпионов и подозрения в измене. Эта версия не столь уж безумна, как может показаться на первый взгляд. По крайней мере, начальник Генерального штаба РККА генерал армии Г. К. Жуков был в те дни настроен очень серьезно. 19 августа 1941 г. (день в день за полвека до путча ГКЧП) он отправил Сталину доклад: „...Я считаю, что противник очень хорошо знает всю систему нашей обороны, всю оперативно-стратегическую группировку наших сил и знает ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник имеет своих людей..." [5, с. 361]. Правды ради надо отметить и то, что во всех своих послевоенных „воспоминаниях и размышлениях" Георгий Константинович об этой своей докладной записке ни разу не вспоминает.
Что же до мнения автора этой книги, то не лежит моя душа к теории „заговора темных сил".
Не лежит - и все тут. Внутренний голос подсказывает, что любая „агентура врага" просто отдыхает рядом с результатами того растления народа и армии, которым двадцать лет беспрепятственно занимался сталинский режим.
И тем не менее, наступив на горло собственной песне, автор считает необходимым обратить внимание читателя на такие факты, которые не укладываются даже в самые широкие рамки безграничного разгильдяйства.
Спорить о том, ожидало ли командование Западного фронта скорого начала военных действий, мы не будем. Спорить об этом глупо и скучно. Просто в порядке иллюстрации приведем еще один факт из тысячи ему подобных.
„...Вывод, который я для себя сделал, можно было сформулировать в четырех словах - „со дня на день"... Командующий ВВС округа генерал И. И. Копец выслушал мой доклад с тем вниманием, которое свидетельствовало о его давнем и полном ко мне доверии. Поэтому мы тут же отправились с ним на доклад к командующему округом..." [55]. Так описывает Г. Н. Захаров результаты разведывательного полета, который он (генерал-майор, командир авиадивизии) лично выполнил в один из последних предвоенных дней.
Что же делает командование округа (фронта) в такой ситуации? Отзывает зенитную артиллерию армий первого эшелона на окружной сбор [78]. В частности, зенитный дивизион 86-й сд (10-я Армия) находился к началу войны на полигоне в 130 км от расположения дивизии, а зенитные дивизионы 6-го мехкорпуса и всей 4-й Армии - на окружном полигоне в районе села Крупки, в 120 километрах восточнее Минска [8].
Это тем более странно, что в соседнем Киевском ОВО отдавались прямо противоположные приказы. Так, 20 июня генерал-лейтенант Музыченко, командующий 6-й армией КОВО, приказал:
„...штабам корпусов, дивизий, полков находиться на месте. Из района дислокации никуда не убывать..., зенитные дивизионы срочно отозвать из Львовского лагерного сбора к своим соединениям, по прибытии поставить задачу - прикрыть с воздуха расположение дивизий..." [61].
Заметим, что опыт немецкого наступления на Западе (в мае 1940 г.) тщательно изучался советским военным руководством. Информацию черпали сразу из двух рук: в Москве сидели и немецкий, и французский (вишистский) военные атташе. То, что „немецкий стандарт" предполагает массированный авиационный удар в первые же часы наступления, Павлов прекрасно знал. По крайней мере, об этом много говорилось на том декабрьском (1940 г.) Совещании высшего комсостава, на котором Павлов был одним из главных докладчиков.
Известный советский генерал и историк С. П. Иванов дает очень интересное объяснение таким действиям нашего командования:
„...Сталин стремился самим состоянием и поведением войск приграничных округов дать понять Гитлеру, что у нас царит спокойствие, если не беспечность (а зачем он к этому стремился???). Причем делалось это..., что называется, в самом натуральном виде. Например, зенитные части находились на сборах... В итоге мы, вместо того, чтобы умелыми дезинформационными действиями ввести агрессора в заблуждение относительно боевой готовности наших войск, реально снизили ее до крайне низкой степени [45].
Далее. В 16 часов 21 июня - в то время, когда рев тысяч моторов выдвигающихся к Бугу немецких войск стал уже слышен невооруженным ухом,- командир 10 САД получает новую шифровку из штаба округа: приказ 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещении отпусков отменить! Полковник Белов пишет, что он даже не стал доводить такое распоряжение до своих подчиненных, но зачем-то же такой приказ был отдан! И как можно судить по другим воспоминаниям, в некоторых частях это загадочное распоряжение было выполнено.
Так, подполковник П. Цупко в своих мемуарах пишет, что в том самом 13 БАПе, где „с рассвета до темна эскадрильи замаскированных самолетов с подвешенными бомбами и вооружением, с экипажами стояли наготове", наконец-то был объявлен выходной: „...на воскресенье 22 июня в 13-м авиаполку объявили выходной. Все обрадовались: три месяца не отдыхали... Вечером в субботу, оставив за старшего начальника оператора штаба капитана Власова, командование авиаполка, многие летчики и техники уехали к семьям в Россь...
Весь авиагарнизон остался на попечении внутренней службы, которую возглавил дежурный по лагерному сбору младший лейтенант (!!!) Усенко..." [64].
Ну и для полного „комплекта": в этом полку 9 САД накануне войны „зенитная батарея была снята с позиции и уехала на учения". Закончился весь этот трагифарс тем, что 13 БАП, оснащенный новейшими пикирующими Ар-2 и Пе-2, был в первый же день разгромлен, и, как пишет Цупко, „почти все летчики нашего авиаполка, измученные, в грязном, рваном обмундировании, появились в начале июля в Москве..."
В мемуарах П. И. Цупко встречается еще один очень странный эпизод. Эпизод этот не только не подтверждается, а прямо противоречит всем другим, известным автору, источникам. Но коль скоро славный Политиздат дважды (в 1982 и 1987 гг.) выпустил книгу Цупко, то не грех и нам упомянуть эту историю.
Итак, утром 22 июня экипаж все того же младшего лейтенанта Усенко вылетел на разведку в район Гродно-Августов. Самое позднее через два-три часа (т. е. не позднее полудня) Ар-2 возвращался на базовый аэродром 9 САД у Белостока. Самолет Усенко уже было приземлился, когда „от ангара отделились и побежали развернутой цепью к самолету солдаты в серо-зеленой форме. По другую сторону ангара Константин вдруг разглядел шесть трехмоторных транспортных Ю-52, еще дальше - до десятка Ме-110... У самолетов сновали серо-зеленые фигурки..."
Короче говоря, немцы деловито обживали аэродром, находящийся всего в нескольких верстах от штаба 9 САД, штаба 10-й Армии Западного фронта, Белостокского областного управления НКВД и прочая. В середине дня 22 июня все эти уважаемые организации вроде как еще никуда не „перебазировались". Немецкая же пехота заняла Белосток только 24 июня.
Еще более удивительное свидетельство мы находим в воспоминаниях С. Ф. Долгушина. Генерал-лейтенант авиации, Герой Советского Союза, начальник кафедры тактики в ВВИА им. Жуковского встретил войну младшим лейтенантом в 122 ИАП (11 САД). Сергей Федорович вспоминает:
„...накануне войны служил на аэродроме, расположенном в 17 км от границы. Каждый день нам приходилось дежурить... В субботу, 21 июня 1941 г., прилетел к нам командующий округом генерал армии Павлов, командующий ВВС округа генерал Копец..., нас с Макаровым послали на воздушную разведку. На немецком аэродроме до этого дня было всего 30 самолетов. Это мы проверяли неоднократно (!!!), но в этот день оказалось, что туда было переброшено еще более 200 немецких самолетов..."
Не будем отвлекаться на обсуждение сенсационного свидетельства о том, что, оказывается, не только немецкие, но и советские самолеты-разведчики постоянно вторгались в воздушное пространство противника. Важнее другое - какое же решение приняли генералы, получив такое сообщение о резком увеличении вражеской группировки?
„...часов в 18 поступил приказ командующего снять с самолетов (самолетов истребительного авиаполка, базирующегося в 17 км от границы) оружие и боеприпасы. Приказ есть приказ - оружие мы сняли. Но ящики с боеприпасами оставили. 22 июня в 2 часа 30 минут объявили тревогу (время точно совпадает со свидетельствами Белова, Борзилова, Олимпиева, Зашибалова), и пришлось нам вместо того, чтобы взлетать и прикрывать аэродром, в срочном порядке опять ставить пушки и пулеметы на самолеты. Наше звено первым установило пушки, и тут появилось 15 вражеских самолетов..." [141, 142].
Что это было?
Нелепое стечение обстоятельств?
Резкое обострение хронической российской беспечности?
Дьявольская игра Сталина, который все старался убаюкать Гитлера, прежде чем всадить ему топор в спину, да в конце концов и обыграл самого себя?
Заговор?

Не все так ясно, как кажется, и в истории обороны легендарной Брестской крепости. В своей секретной (до 1988 г.) монографии Сандалов прямо и без экивоков пишет:
„...Брестская крепость оказалась ловушкой и сыграла в начале войны роковую роль для войск 28-го стрелкового корпуса и всей 4-й армии... большое количество личного состава частей 6-й и 42-й стрелковых дивизий осталось в крепости не потому, что они имели задачу оборонять крепость, а потому, что не могли из нее выйти..." [79].
Все абсолютно логично. Крепость так и строится, чтобы в нее было трудно войти. Как следствие, из любой крепости трудно вывести разом большую массу людей и техники. Сандалов пишет, что для выхода из Брестской крепости в восточном направлении имелись только одни (северные) ворота, далее надо было переправиться через опоясывающую крепость реку Мухавец. Страшно подумать, что там творилось, когда через это „иголочное ушко" под градом вражеских снарядов пытались вырваться наружу две стрелковые дивизии - без малого 30 тыс. человек.
Чуть южнее Бреста, в военном городке в 3 км от линии пограничных столбов, дислоцировалась еще одна дивизия: 22-я танковая из состава 14 МК.
„Этот городок,- пишет Сандалов,- находился на ровной местности, хорошо просматриваемой со стороны противника..., расположение частей было скученным... Красноармейцы спали на 3-4-ярусных нарах, а офицеры с семьями жили в домах начсостава поблизости от казарм... По тревоге дивизия выходила в район Жабинка и севернее (т. е. назад от границы!) При этом дивизии предстояло переправиться через р. Мухавец, пересечь Варшавское шоссе и две железнодорожные линии... Это означало, что на время прохождения дивизии прекращалось в районе Бреста всякое движение по шоссейным и железным дорогам..."
Разумеется, немцы оценили и полностью использовали предоставленные им возможности. Кроме „собственной" артиллерии 45-й пехотной дивизии вермахта для обстрела Бреста была выдвинута артиллерия двух соседних (34 и 31) пехотных дивизий, двенадцать отдельных батарей, дивизион тяжелых мортир. Для большего „удобства в работе" немцы подняли в воздух привязные аэростаты с корректировщиками. Шквал огня буквально смел с лица земли тысячи людей, уничтожил автотранспорт и артиллерию, стоявшие тесными рядами под открытым небом. 98-й отдельный дивизион ПТО, разведбат и некоторые другие части 6-й и 42-й стрелковых дивизий были истреблены почти полностью. 22-я танковая дивизия потеряла до половины танков и автомашин, от вражеских снарядов загорелись, а затем и взорвались артсклад и склад ГСМ дивизии.
Вот после того, как три дивизии были расстреляны, подобно учебной мишени на полигоне, а немцы уже в 7 часов утра заняли пылающие развалины Бреста, и началась воспетая в стихах и прозе „героическая эпопея обороны Брестской крепости".
Тут самое время задать извечный российский вопрос - кто виноват?
Крепость, как предмет неодушевленный, никакой „роли" сыграть не могла. Эта фраза в монографии Сандалова является всего лишь оборотом речи. Роль „ловушки" сыграли решения, принятые людьми. Кто их принимал, когда и, главное,- зачем?
Традиционная советская историография привычно косит под психа: „Было допущено необдуманное размещение..." Это чем же надо было думать, чтобы разместить три дивизии там, где никого и ничего, кроме пограничных дозоров и минных полей, и быть не должно!
Для современного читателя уже привычной стала „суворовская" версия: Сталин готовился к вторжению и поэтому придвинул войска прямо к пограничному рубежу. Но мы не будем спешить соглашаться с этим. Будем думать головой и сравнивать.
Госпиталь 4-й армии был расположен ...на острове посреди Буга, то есть даже не у границы, а уже за границей. Это что - тоже для нанесения „внезапного первого удара" так умно придумали?
И неужели Сталин решил завоевать всю Европу силами одной только 22-й танковой дивизии? Смысл вопроса в том, что все остальные шестьдесят танковых и тридцать одна моторизованная дивизии Красной Армии у границы НЕ дислоцировались. Надеюсь, читатель извинит нас за то, что мы не будем оглашать весь список, но даже мехкорпуса первого эшелона перед войной базировались в Шяуляе, Каунасе, Гродно, Волковыске, Белостоке, Кобрине, Ровно, Бродах, Львове, Дрогобыче, Станиславе... На расстоянии от 50 до 100 км от границы. Обстрелять их из пушки на рассвете 22 июня было невозможно в принципе.
Для самых уважаемых мною (т. е. дотошных) читателей готов уточнить, что была еще одна дивизия (41-я тд из состава 22 МК), которая накануне войны оказалась очень близко, километрах в 12-15, от границы (в городе Владимир-Волынский). Но даже 12 км - это не 3 км. Разница - с точки зрения возможности выхода из-под артогня - огромная. Ранним утром 22 июня командир 41-й тд вскрыл „красный пакет", и дивизия форсированным маршем двинулась по шоссе к Ковелю. В отчете о боевых действиях дивизии читаем: „В 4 часа утра 22.06.41 обстреливалась дальним артогнем противника и в период отмобилизования имела потери 10 бойцов убитыми..." [8].
Самое же главное в том, что дивизии легких танков (а вооружена „брестская" 22-я тд была одними только Т-26) на берегу пограничной реки делать совершенно нечего. Сначала артиллерия должна подавить систему огня противника, затем пехота должна навести переправы и захватить плацдарм на вражеском берегу - и вот только после этого из глубины оперативного построения в прорыв должна ворваться танковая орда. Именно так докладывал высокому Совещанию (в декабре 1940 г.) главный танкист РККА генерал Павлов, именно поэтому в „красном пакете" районом сосредоточения для 22-й тд был указан отнюдь не восточный берег Буга, а деревня Жабинка в 25 км от Бреста! Что же помешало спрятать 22-ю тд в лесах еще восточнее этой самой Жабинки? Уж чего-чего, а леса в Белоруссии хватает. Кто и зачем загнал танковую дивизию в лагерь „на ровной местности, хорошо просматриваемой со стороны противника"? Кто и зачем запер две стрелковые дивизии в „мышеловку" старинной крепости?
Ответы на эти вопросы начнем собирать - как принято было в стародавние времена - начиная с „нижних чинов".
Е. М. Синковский - накануне войны майор, начальник оперативного отдела штаба 28-го стрелкового корпуса 4-й Армии:
„...командование 28-го СК возбудило перед командованием 4-й Армии ходатайство о разрешении вывести 6-ю и 42-ю дивизии из крепости. Разрешения не последовало..." [44].
Ф. И. Шлыков - накануне войны Член Военного совета (проще говоря - комиссар) 4-й Армии. Вам слово, товарищ комиссар:
„...мы писали в округ (т. е. командованию ЗапОВО), чтобы нам разрешили вывести из Бреста одну дивизию, некоторые склады и госпиталь. Нам разрешили перевести в другой район лишь часть госпиталя..." [44].
Л. М. Сандалов - накануне войны полковник, начальник штаба 4-й Армии, в своей монографии о боевых действиях армии пишет:
„...настоятельно требовалось изменить дислокацию 22-й танковой дивизии, на что, однако, округ не дал своего согласия..."
Итак, подведем промежуточные итоги. Все осознают ошибочность размещения трех дивизий прямо на линии пограничных столбов. Но - командованию корпуса запрещает вывести дивизии из Бреста командование армии, которому, в свою очередь, сделать это запрещает командование округа. Более того, вокруг вопроса о выводе войск из Бреста идет напряженная борьба: корпус просит разрешения на вывод из крепости всех частей, командование армии просит у штаба округа разрешения на вывод хотя бы одной дивизии...
А что же командование округа?
Д. Г. Павлов, генерал армии, командующий Западным фронтом (особым военным округом), дал на суде следующие показания:
„...еще в начале июня я отдал приказ о выводе войск (подчеркнуто автором) из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником..."
А. А. Коробков, генерал-майор, командующий 4-й Армии, дал на суде следующие показания:
„...виновным себя не признаю..., показания Павлова я категорически отрицаю... Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел..."
Оказавшись плечом к плечу с Коробковым (они сидели на одной скамье подсудимых), Павлов тут же меняет свои показания. Между двумя обреченными генералами происходит следующий диалог:
„Подсудимый Павлов:
- В июне по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.
Подсудимый Коробков?
- Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности..." [67].
Обратите внимание, уважаемый читатель, на то, что является предметом спора и судебного разбирательства. Генералы спорят не о том, были ли приказы Павлова верными, своевременными, эффективными... Они не могут согласиться друг с другом в том, был ли отдан приказ о выводе войск из Бреста или нет. Как такое может быть предметом спора? Даже в детском саду приказы начальницы издаются в письменном виде, фиксируются в журнале, складываются в папочку с тесемками. Приказ штаба Западного Особого военного округа был (или не был) отдан за три недели до начала войны. В абсолютно мирное время. Его что - немецкие диверсанты из сейфа выкрали? И почему это приказ командования округа отдается „через голову" командующего армии непосредственно командиру корпуса? Того самого 28-го СК, командование которого, по свидетельству майора Синковского, не то что приказа, а даже „разрешения на вывод двух дивизий из Брестской крепости не получило..."

Коль скоро мы заговорили о Бресте, то самое время вспомнить историю обороны того, что по планам советского командования должно было выступить в роли „брестской крепости". Разумеется, речь пойдет не о подземельях старинного и изрядно обветшалого замка, а о Брестском укрепрайоне (УР No 62).
Волга впадает в Каспийское море, лошади жуют овес, дважды два - четыре, доверчивый и наивный Сталин переломал все доты на старой (1939 г.) госгранице, а на новой ничего путного построить так и не успели. Это знают все. Об этом сказано в любой книжке про войну. Этому учат в школе. В отстаивании этой „истины" объединились все: от Виктора Суворова до любого партийного „историка".
Но шило неудержимо рвется из мешка. В номере 4 за 1989 г. „Военно-исторический журнал" - печатный орган Министерства обороны СССР - поместил таблицу с цифрами, отражающими состояние укрепленных районов на новой границе к 1 июня 1941 г. На эту таблицу редакция щедро выделила 5,5 х 2,5 см журнальной площади. Микроскопическими буковками была набрана информация о том, что в Брестском УРе было построено 128 долговременных огневых сооружений и еще 380 ДОСов находилось в стадии строительства. Крохотная площадь не позволила сообщить читателям о том, что сроком завершения строительства было установлено 1 июля 1941 г., и работа кипела с рассвета до заката.
Кстати сказать, и на старой границе никто ничего не взрывал. Напротив, 25 мая 1941 г. вышло очередное постановление правительства о мерах по реконструкции и довооружению „старых" УРов. Срок готовности был установлен к 1 октября 1941 г. Некоторые доты Минского УРа целы и по сей день. Полутораметровый бетон выдержал все артобстрелы, а когда немцы, уже во время оккупации Белоруссии, попытались было взорвать ДОТы, то от этой идеи им пришлось вскоре отказаться из-за огромного расхода дефицитной на войне взрывчатки...
Вернемся, однако, в Брест. Как пишет Сандалов (в то время начальник штаба 4-й Армии, в полосе которой и строился Брестский УР):
„...на строительство Брестского укрепленного района были привлечены все саперные части 4-й армии и 33-й инженерный полк округа... В марте-апреле 1941 г. было дополнительно привлечено 10 тыс. человек местного населения с 4 тыс. подвод..., с июня по приказу округа на оборонительные работы привлекалось уже по два батальона от каждого стрелкового полка дивизии..." [79].
16 июня строительный аврал был еще раз подстегнут постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР „Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов" [3].
Таким образом, мы не сильно ошибемся, если предположим, что к 22 июня большая часть из 380 недостроенных ДОСов Брестского УРа была уже готова или почти готова. Точных цифр, вероятно, не знает никто. Так, суммирование (по таблице в ВИЖе) числа построенных ДОСов в четырех укрепрайонах Западного фронта дает число 332, но на соседней странице, в тексте статьи, сказано, что „к июню 1941 г. было построено 505 ДОСов". Павлов и Климовских называют на суде еще большую цифру - 600... [67].
Как бы то ни было, но на каждом километре фронта Брестского укрепрайона стояло по три врытые в землю бетонные коробки, стены которых выдерживали прямое попадание снаряда тяжелой полевой гаубицы. Одна - полностью построенная и оборудованная и еще две такие же коробки, частично незавершенные. Это в дополнение к созданной самой природой реке Буг, вдоль которой и проходила тогда граница. Даже если допустить, что ни в одном ДОСе не было установлено ни одной единицы специального вооружения, то и в этом случае, просто разместив в них пулеметные взводы стрелковых дивизий, вооруженные стандартными „дегтярями" и „максимами", можно было создать сплошную зону огневого поражения. Пулеметы были. По штату апреля 1941 г. в стрелковой дивизии РККА было 392 ручных и 166 станковых пулеметов. По штату. Фактически к 22 июня 41 г. на вооружении Красной Армии было 170 тысяч ручных и 76 тысяч станковых пулеметов [35, с. 351].
Впрочем, все эти импровизации были излишними. Как следует из показаний командующего Западным фронтом Павлова, треть ДОСов была уже вооружена. Причем, вооружена отнюдь не ветхими пушками, якобы снятыми с укрепрайонов на старой границе.
Товарищ И. Н. Швейкин встретил войну лейтенантом в 8-м пулеметно-артиллерийском батальоне Брестского УРа. Он свидетельствует:
„...качество и боевое снаряжение дотов по сравнению с дотами на старой границе было намного выше. Там на батальон было всего четыре орудия, а остальное вооружение составляли пулеметы. Здесь же многие доты (45% от общего числа.- Прим. авт.) имели по одному или несколько орудий, спаренных с пулеметами... Орудия действовали полуавтоматически. Стреляные гильзы падали в специальные колодцы вне дотов, что было очень удобно. Боевые сооружения оснащались очень хорошей оптикой..." [44].
Надежно подготовленный коммунистическими „историками" читатель уже все понял:
ДОТы-то были, да только глупый Сталин не разрешил их занять. Чтобы не „дать повода". Логика потрясающая. Не говоря уже о том, что ни Сталин, ни Гитлер никогда не нуждались в „поводах" (ибо в нужное время изготавливали их в любом количестве сами), по сравнению с самим фактом строительства ТЫСЯЧ бетонных коробок на берегу пограничной реки, занятие их во тьме ночной гарнизонами никого и ни на что не могло „спровоцировать". Поэтому их и занимали. Каждую ночь.
„...В конце мая участились боевые тревоги, во время которых мы занимали свои доты... Ночь проводили в дотах, а утром, после отбоя, возвращались в свои землянки. В июне такие тревоги стали чуть ли не ежедневными. В ночь на 21 июня - тоже. В субботу 21 июня, как обычно, после ужина смотрели кино. Бросилось в глаза то, что, в отличие от прошлых суббот, на скамейках не было видно гражданских жителей из ближайших деревень. После фильма прозвучал отбой, но спать долго не пришлось: в 2 часа ночи мы были подняты по боевой тревоге и через полчаса были уже в своих дотах, куда вскоре прибыли повозки с боеприпасами..."
Это строки из воспоминаний Л. В. Ирина, встретившего войну курсантом учебной роты 9-го артпульбата Гродненского УР [83]. Нет никаких оснований сомневаться в том, что и Брестский УР жил весной 1941 г. по тем же самым уставам и наставлениям.
Все познается в сравнении. „Линия Маннергейма", о которой историки Второй мировой вспоминали тысячу и один раз, имела всего 160 бетонных сооружений на фронте в 135 км, причем большая часть дотов были пулеметными, и лишь несколько десятков так называемых „дотов-миллионников" были вооружены пушками.
Как же все это было использовано? Красная Армия с огромными потерями прогрызала „линию Маннергейма" весь февраль 1940 г. Немцы же практически не заметили существования Брестского укрепрайона. В донесении штаба группы армий „Центр" (22 июня 1941 г., 20 ч. 30 мин.) находим только краткую констатацию: „Пограничные укрепления прорваны на участках всех корпусов 4-й армии" (т. е. как раз в полосе обороны Брестского УР) [61]. И в мемуарах Гудериана мы не найдем ни единого упоминания о каких-то боях при прорыве линии обороны Брестского укрепрайона.
Но некоторые ДОТы сражались до конца июня 1941 г. Немцы уже заняли Белосток и Минск, вышли к Бобруйску, начали форсирование Березины, а в это время 3-я рота 17-го пульбата Брестского УРа удерживала 4 ДОТа на берегу Буга у польского местечка Семятыче до 30 июня! [44]. Бетонные перекрытия выдержали все артобстрелы, и только получив возможность окружить ДОТы и проломить их стены тяжелыми фугасами, немцы смогли подавить сопротивление горстки героев.
А что же делали все остальные? „Большая часть личного состава 17-го пульбата отходила в направлении Высокое, где находился штаб 62-го укрепрайона... В этом же направлении отходила группа личного состава 18-го пульбата из района Бреста..." [79]. Вот так спокойно и меланхолично описывает Сандалов факт массового дезертирства, имевший место в первые часы войны.
Бывает. На войне как на войне. В любой армии мира бывают и растерянность, и паника, и бегство.
Для того и существуют в армии командиры, чтобы в подобной ситуации одних приободрить, других пристрелить, но добиться выполнения боевой задачи. Что же сделал командир 62-го УРа, когда к его штабу в Высокое прибежали толпы бросивших свои огневые позиции красноармейцев?
„Командир Брестского укрепрайона генерал-майор Пузырев с частью подразделений, отошедших к нему в Высокое, в первый же день отошел на Бельск (40 км от границы), а затем далее на восток..." [79]. Как это - „отошел"? Авиаполки, как нам говорят, „перебазировались" в глубокий тыл для того, чтобы получить там новые самолеты. Взамен ранее брошенных на аэродромах. Допустим. Но что же собирался получить в тылу товарищ Пузырев? Новый передвижной ДОТ на колесиках?
Возможно, эти вопросы и были ему кем-то заданы. Ответы же по сей день неизвестны.
„1890 г. р. Комендант 62-го укрепрайона. Умер 18 ноября 1941 года. Данных о месте захоронения нет" - вот и все, что сообщил своим читателям „Военно-исторический журнал". Как, где, при каких обстоятельствах умер генерал Пузырев, почему осенью 1941 г. он продолжал числиться „комендантом" несуществующего укрепрайона - все это укрыто густым мраком государственной тайны.
Старший начальник генерала Пузырева, помощник командующего Западным фронтом по укрепрайонам генерал-майор И. П. Михайлин погиб от шального осколка ранним утром 23 июня 1941 г.
В мемуарах Болдина обнаруживаются и некоторые подробности этого несчастного случая:
„...отступая вместе с войсками, генерал-майор Михайлин случайно узнал, где я, и приехал на мой командный пункт..."
Генерал Михайлин не отступал „вместе с войсками". Он их явно обогнал.
Командный пункт Болдина, как помнит внимательный читатель, находился в 15 км северо-восточнее Белостока, т. е. более чем в 100 км от границы. Солдат за сутки столько ногами не протопает...